Тысячи гнездовий покрывают ступенчатые берега. Гуси, чайки, утки, бакланы охраняют свою островную родину. Пройдет лето, и опустеет остров. Его обитатели улетят в южные края, распрощаются с холодным горным озером, чтобы с весенним теплом вновь возвратиться к своим гнездам.
Из Кукунорской котловины перевалил через южный Кукунорский хребет. Его северный склон покрыт тонким слоем лёсса; горы, обращенные к Цайдаму, опесчанены. Видимо, этот хребет играет роль экрана, по одну сторону которого откладывается лёсс, по другую — песок. Но основная масса лёссов отлагалась в бассейне Хуанхэ.
Сколько спорят о происхождении этих загадочных пылеватых и плодородных отложений! Одни считают, что они навеяны ветрами, дующими из пустынь; другие — что лёсск принесены водными потоками в виде тонкой мути, которая постепенно отлагалась на большой площади, образовала слои в десятки метров толщиной.
В настоящее время насчитывается, по крайней мере, до двадцати гипотез, по-разному объясняющих образование и накопление лёссов. Их исследованием во всем мире занимаются сотни ученых: географы, геологи, палеонтологи, химики, физики, однако единства во мнениях пока нет. Насколько я успел заметить, наблюдая китайские лёссы, они разные и по-разному образовались, лёсс лёссу рознь. Но если начать писать о них, то я ничего больше не смогу рассказать о своем путешествии — не хватит ни времени, ни места.
В Цайдаме все пропитано солью. Здесь простираются громадные солончаки. Не случайно это название переводится с тибетского — соленая грязь, а с монгольского — солончак. Очень пустынно, даже куланов и джейранов мало, меньше, чем в Монгольской Гоби.
Помнится, как образно сказано о пустыне у Николая Тихонова:
Тут жизнь человечья особой породы —
У ней, как у соли — хрустят галуны —
Отсюда до бешенства — полперехода,
Отсюда до города — как до луны.
Мне кажется, что эти слова больше всего подходят для передачи моих впечатлений о Цайдаме.
Но и в Цайдам пришла жизнь. Как-то я приехал в лагерь геологов, ведущих нефтяную разведку. Представляете себе абсолютную пустыню и темную звездную ночь? Вечером все население лагеря — человек 200 — собралось послушать концерт артистов, возвращавшихся из Лхасы. Артисты останавливались в маленьких тибетских поселках, затерявшихся среди холодных горных пустынь, и уходили далеко-далеко в сторону от автомобильной дороги, чтобы донести свое искусство народу. Эти мастера сцены поразили меня и непосредственной игрой и героизмом. Они работали на высоте четырех-пяти тысяч метров, в тибетской выси, где даже Пржевальскому было трудно охотиться. В этой группе были еще совсем молодые девушки и пожилые актеры и актрисы, чье сердце, увы, уже должно было чувствовать высоту. Ведь на перевале Танла воздух и в наши дни так же разрежен, как во времена Пржевальского. Мне, правда, сказали, что самая юная артистка немного плакала: страшно было угрюмых холодных гор, заснеженных долин, безлюдья и длинных ночей, когда приходится просыпаться каждые десять минут и судорожно вдыхать воздух.
Высокогорье истощает организм. В первые дни в Тибете пропадает аппетит, совсем не хочется спать. В день достаточно одной маленькой пампушки. Человек худеет, но затем здоровый организм приспосабливается и его потребности водят в норму.
Как много интересного видишь во время далеких путешествий, как удивительно хороша жизнь! Вот только отставать от нее нельзя. Будь у меня талант и терпение, написал книгу «По следам великих путешественников». Рассказал бы о Камчатке, Курилах, Гоби, Ордосе, Хингане и Хайнане. Но уготован мне иной удел. Все отпущенные мне черда потрачены на груды отчетов о геологических изысканиях. А ведь я вижу, ясно представляю такую книгу и, кажется, действительно могу ее написать, так переполняют меня впечатления и воспоминания. Но когда? Вот и после той экспедиции намечается следующая.