Долго вьючили караван. Как всегда перед большой дорогой, вьюки не ложились, как нужно, сбрую приходилось подгонять. В начале пути шли медленно: не выработался еще ритм караванного движения.
Всадники вырвались вперед и поднимались к ущелью, заполненному валунами и щебнем. Становилось все холоднее. Пятна снега на бурых скалах спускались к самой тропе. Скоро лошади пошли по мокрому ноздреватому снегу. В стороне, среди каменных россыпей, голубело озеро. Этот мрачный ландшафт говорил о древнеледниковом происхождении ущелья. На север, к долине реки Цанмы, тропа круто падала. Проклятый камень мешал идти. Лошади садились на задние ноги, скользили. Мы спешились и вели коней за
поводья.
Наступил вечер, а отставший караван так и не пришел. Стемнело. Остановились на зеленой высокой террасе, раа-зели костер, отпустили уставших коней попастись. Не дождавшись каравана, легли спать без ужина и чая, укутавшись во все теплые вещи, притороченные к седлам.
Ночь выдалась звездная, холодная и, конечно, длинная. Часто просыпались, грелись у костра и слушали горную тишину: может быть, с опозданием, но придет караван? Но он не появился и утром. Голодные, пошли вниз, где рассчитывали встретить юрты казахов и купить у них молока, а то и
барана.
Северный склон хребта Нарат, как и следовало ожидать, богат растительностью. Ведь сторона, обращенная на север, меньше нагревается, а значит, лучше сохраняет влагу. Пышные высокотравные альпийские луга пестрели желтыми цветами тролиуса, создавшего сплошной ковер; оранжевым цветом выделялись эригороны, похожие на наши ноготки, выше всех поднимали свои стебли зобники с крупными резными листьями и фиолетовыми цветами; сквозь луговую зелень выглядывали светло-сиреневые цветы гераниума. Здесь мы встретили и аконитум, высокий, стройный стебель которого несет скромные синие цветы. Это наш старый знакомый — иссык-кульский корешок, известный своей ядовитостью.
Северные склоны Тянь-Шаня в этих местах обычно покрыты лесом, правда, он растет не сплошным покровом, а рощами, в наиболее затененных участках гор, где больше выпадает осадков.
Но леса, к нашему удивлению, мы не обнаружили, только в нескольких местах были видны редкие тяньшанские ели. В этих местах и северный склон не лесной, а луговой и степной.
Увидев нас без вьючных лошадей, казахи недоумевали. «Куда едете, что делаете, чего ищете? Золото? Где палатки, где казан и чайник? Нет? Ай-ай-ай! Садись, чай будем пить!» И скоро в большом котле появился чай — дымящийся напиток с молоком, а на небольшой скатерти — сухой сыр. Не без труда завязалась беседа. Казахи не понимали по-китайски, наши спутники — по-казахски. Переводчики знали русский, но не знали казахского. Пришлось мне мобилизовать свои скромные познания, приобретенные в прошлых экспедициях. Впрочем, разговор был простой, большого умения не требовалось.
Вечером в широкой долине Цанмы, у речки, заросшей ивами, варили баранину. Это была первая, не считая скромного кусочка сыра, пища для всего нашего отряда за 86 часов работы и пути. От барана скоро остались рожки да ножки. И когда заканчивался этот необычный ужин, раздался топот скачущей лошади и появился начальник каравана. Оказывается, караван смог выйти из Баинбулака только во второй половине дня. Шли медленно, на подъемах сползали седла, падали вьюки. К ночи уставшие люди и кони добрались до перевала. Начальник не рискнул спуститься в долину Цанмы. Тропа там круто ныряет вниз. Утром он решил, что мы все равно должны вернуться на базу в Баинбулак, и повернул обратно. Но на базе рассудили иначе. Если отряд работает, то ему нужны палатки, спальные мешки, продовольствие, и опять отправили караван искать нас.
Из долины Цанмы налегке вышли в горы, отделяющие ее от долины Кунгеса — одного из верховьев реки Или. Ехать было недалеко, и пологий подъем вскоре привел нас к перевалу. Уже приближаясь к нему, мы увидели верхушки стройных елей.